Мама моя, работавшая в поликлиннике медсестрой, всегда интересовалась вопросом здоровья. Равно как и жена всегда пыталась состряпоть самый полезный завтрак, обед и ужин на те деньги, что я приносил в дом. Она же принесла с работы и газету. Номера, в котором была статья, уже нет – я скурил его, забивая дешовым тобаком. А вот страница со статьёй осталась. И сейчас я могу видеть её здесь же, в подвале, где стоит сколоченый гроб, в который я скоро помещу своё мёртвое тело. Висит на стене, в рамке под стеклом.
Сомневаюсь, что статья перевернула множество жизней. Но мою – перевернула. В ней говорится о режиме дня, небольшой физической нагрузке, норме алкогольных напитков и спокойном отношении к жизни.
Здесь же, в подвале, помимо мастерской у меня есть небольшой уголок, где на столике стоит IBM Selectric 1961 года – пишущая машинка, купленная мной ещё в Штатах. Я не собираюсь править написанное. У меня нет для этого времени. Не собираюсь и издавать свои воспоминания – денег у меня достаточно. Поэтому я не особо сейчас забочусь о чистоте стиля, грамматики, орфаграфии и прочей чепухе. Печатаю на машинке, на дорогой плотной фотобумаге. Для себя. Напишу, так сказать, вспомню всё, и брошу в печь. Если только прежде не дуба не дам.
Так вот. Скажу я вам, в то время, когда мы жили с матерью в Нью-Фландере, действовала восемнадцатая поправка к конституции. Она означала запрет на производство, продажу и транспортировку алкоголесодержащих напитков. Сухой закон.
Потребление алкоголя официально запрещено не было. Но на деле выходило, что не мог простой человек пойти и купить себе выпить. Такого я, конечно, принять не мог. И, посоветовашись с мамой, женой и возвестив молитвы покойному отцу и Всевышнему, мы стали гнать самогон.
Стоит заметить, качества он получался отменного.
Производство требовало времени. Пришлось собрать самогонный аппарат. Однако это того стоило. После работы пропустить кружку было милое дело. Жизнь, казалось, более или менее наладилась, выровнялась. Да, мы потеряли имя, поместье, гражданство. Но теперь мы были гражданами Соединённых Штатов Америки. У нас было место, где жить. Была работа, дохода с которой хватало на то, чтобы заплатить комунальные услуги, на то, чтобы купить новую одежду, продукты питания. Порой удавалось даже купить книгу.
Кстати, книги я стал собирать с самого приезда. Несколько особо эксклюзивных удалось стянуть из государственной библиотеки. На родине у нас была большая библиотека. Здесь я мог похвастаться лишь парой томов, прихваченых в дорогу. Моей целью было восстановить утраченное.
Сегодня, когда я пишу эти строки, у меня есть полные собрания сочинений классиков и современников, все самые достойные книги всех времён и народов. Много научной литературы. Одного у меня нет – мракобесия и прочей эзотерики. Нет, потому что не надо. Не хочу.
В далёком ныне 1930м году я уже три года как зарабатывал извозом. Работал с девяти утра и до полуночи. Иногда с перерывами, иногда нет. Спал восемь часов. Иногда семь. Иногда не спал – гнал самогон и читал.
Гнать самогон и читать, господа, я люблю больше всего насвете. Разве что покойную жену я любил больше.Так я и жил с матушкой и женой, окружённый заботой и любовью. Просыпался в восемь. Выпивал стакан воды, умывался, делал гимнастику. Легко завтракал. Спускался во двор, заводил Жестянку Лиззи и выезжал на заработок.
Ездил лихо, надо сказать. Нарушал правила, но не попадался. Пока 29го августа 1930го года не врезался в такого же полоумного. Вот уж везло мне по-жизни на полоумных!
Я твёрдо уверен, ездить надо с той скоростью, с какой безопасно и позволительно по обстоятельствам. А это обычно выше разрешённой в городе. И на красный я не вижу оснований не проехать, когда помех нет.
Ровно этого же мнения придерживался и Энцо, молодой гордый итальянец за рулём такого же Форда. Старик Генри говорил, что автомобиль может быть любого цвета, если этот цвет – чёрный. Не знаю, цвет ли сыграл свою роль, небольшая ли усталость, невнимательность, или что-то ещё, но врезался я в аккурат чёрный Форд.
Итальянцы, знаете ли, народ, в котором течёт горячая кровь. Таким был и Энцо. Молодой итальянский эмигрант. Он, было, набросился на меня и хотел сильно поколотить, но получил прямой удар в голову и свалился с ног.
Я не очень-то ценю и уважаю всякие бальные танцы вроде модных сейчас карате-до и джиу-джитсу. Я всегда уважал бокс. А в те времена ни о каких джиу-джитсу и речи ещё не шло. Прямой удар в голову, когда в кулак передан импульс всей массы тела, это я вам скажу что-то около четырёх G.
Не всякий устоит на ногах. Энцо лежал на асфальте. Ни жив, ни мёртв. Я закурил. Прошло какое-то время и он, придя в себя, поднялся на ноги. Я сказал ему, что был неправ и что сожалею о случившемся. Он заговорил, но я едва понимал, о чём. Акцент был невыносимый. Меня он, однако, прекрасно понимал, что было не удивительно.
Я предложил ему проехать ко мне, чтобы я мог расплатиться. Он долго что-то говорил, размахивая руками – итальянцы очень любят жестикулировать. В конце концов, он принял моё предложение уладить всё без превлечения третьей стороны.
Мы приехали ко мне, и я угостил его брагой. Напиток произвёл на него необычайное впечатление. Он попросил ещё. А потом ещё. К полуночи я понимал его английский без всякого напряжения. В итоге Энцо так упился, что уснул.
Утром он завёл разговор о том, что неплохо бы было завести дело – продавать брагу. Я долго спорил с ним. Не хотел заниматься незаконным бизнесом. Надо отдать ему должное, убеждать он умел. Следующим вечером у меня дома сидело уже трое итальянцев – Энцо и ещё двое оборванцев. Каждый заплатил как за проезд через весь Нью-Фландер.
В итоге всё кончилось тем, что я перестал заниматься извозом, а только и делал, что гнал брагу. Однажды ко мне в дверь постучался местный шериф. Тот ещё ублюдок. Чёрт его знает, как он прознал, но, в конце концов, это его работа – знать, где что. Мне пришлось отстёгивать ему ощутимую долю. Зато теперь я был спокоен и не обливался холодным потом при каждом стуке в дверь.
Был 1931 год, власти штата Массачусетс требовали отмены конституционной поправки, вводящей сухой закон, а я в тайне мечтал о том, чтобы восемнадцатая поправка существовала веки вечные. Потому что теперь у меня реально завелись деньжата, и неплохие деньжата.
В один прекрасный день, это случилось 30 апреля 1931го года, Энцо предложил мне перенести производство браги в подвал дома, в котором он жил.
Помещение было просторным и абсолютно бесхозным. Мы смогли установить там двенадцать самогонных аппаратов. Когда дело наладилось, мы обеспечивали выпивкой всю итальянскую диаспору.
И, надо думать, появились люди, которые стали делать на этом ещё большие деньги. Перекупщики. Купи-продай. Ненавижу. Нет, ненависти своей я не выказывал.
Это, во-первых, вредило бы моему бизнесу и репутации, во-вторых, в этом не было никакого смысла. Да, хорошо, когда ты можешь продать товар по хорошей цене непосредственно покупателю, и плохо, когда появляются посредники, взвинчивающие цены, но что поделать?Так или иначе, время шло, а денег становилось всё больше, и социалистические предрассудки о перекупщиках и посредниках всё меньше меня беспокоили.
Я начинал подумывать о том, что бы как-то легализоваться. Нельзя всю жизнь ходить на острие ножа, рано или поздно к тебе в дверь постучит агент Федерального Бюро Расследований, которому доля в твоём незаконном бизнесе на фиг не нужна. И ты сядешь, надолго сядешь.
Однако одного желания было мало. Прежде всего, Энцо был решительно против. Лёгкие деньги пьянили его, похоже, даже сильнее собственно браги. В конце концов, денег стало достаточно для того, чтобы придти к компромису. Мы открыли небольшой бар. Там была кухня, кабинет, зал на пять столиков. Позже мы поставили биллиард.Таким образом, бизнес наш стал наполовину легальным. Я продавал спагетти, а Энцо гнал брагу в подвале и наливал изподполы в нашем баре. Вспоминая сейчас это время, никак не могу упомнить множество деталей. Надо было вести дневник.
Всегда можно найти пол-часа, чтобы черкнуть пару строк. К сожалению, только к старости понимаешь, что всегда успевает только тот, кто никуда не торопится. Мы же торопились. Торопились жить и зарабатывать на жизнь, налаживать связи и тратить, тратить, тратить! Деньги должны работать. Быть в обороте, вложены в совершенствование дела. Нельзя просто так спускать их на дорогие машины и блядей. Скажи я это Энцо, он послал бы меня к чёртовой матери.
И послал, когда я ему это всё-таки сказал. Стоит заметить, что не мы одни в городе были такие хитрожопые, много кто занимался подпольным производством. Но до поры, до времени конкуренция не ощущалась, мы абсолютно лидировали. Небольшая напряжённость возникла, когда открылся «Ресторанчик у Джо». Какой-то умник покупал канадский уиски, бог знает, как пригонял его в город и продавал втридорога изподполы своего бара.
И продавал он себе спокойно свой уиски, а мы – брагу, мирно сосуществуя аж до отмены сухого закона в 33м. Но вокруг всякого бизнеса всегда собирается много людей, образуя организацию. И к тридцать третьему году мы объединяли уже много людей. В моей команде их было не менее сотни.
Сотня людей, повязаных одним делом. И если бы всё тогда только раз и навсегда ограничилось продажей браги. Мы стали вкладывать деньги. Открывали магазинчики, бордели, продвигали своих людей на важные посты. Наша деятельность бурно развивалась. В нашей сфере влияния были два района – рабочий и Маленькая Италия. К 1934му, когда великий австрийский художник стал фюрером немецкого народа и раковой опухолью двадцатого века, Энцо добился управления профсоюзами.
Это был колоссальный шаг вперёд. Нас знали и уважали. Мы были гарантом справедливости честных и простых труженников двух районов. И если вам покажется, что всё как-то слишком быстро у нас закрутилось, знайте: работая с утра и до ночи, в команде, занимаясь нелегальным бизнесом, можно горы свернуть.
Уважение. Вот что делает человека человеком в глазах другого. Прояви капельку уважения к другому, и ты подобрал к нему ключик. Можно многого добиться хорошим словом. Иногда можно добиться ещё большего хорошим словом и Кольтом одиннадцатого года, как утверждал один макаронник из Чикаго.
Каждый уважающий себя мужчина должен владеть огнестрельным оружием. Это гарант сохранности его чести и достоинства, порой жизни. А иногда это ещё и веский аргумент в бизнесе. Нет, нельзя просто заниматься откровенным бандитизмом. Но как элемент влияния, как последний аргумент, оружие прекрасно себя зарекомендовало.
В 1935м году, а именно 4 июля, в День Независимости в моём кабинете раздался телефонный звонок. Был полдень, и мы как раз закончили совещание. Я был один.
Я поднял телефонную трубку и услышал голос этого самого умника, Джонатана Кэлам Хадсона, поднявшегося на торговле канадским уиски в начале десятилетия. Он поздравил меня с праздником и заговорил о том, что неплохо было бы встретиться. Обсудить, так сказать, накопившиеся трения.
Я охотно принял его предложение и повесил трубку. Встреча была назначена на три часа. Я позвонил Джонни, моему водителю и приказал подать машину к половине третьего. Встреча была на нейтральной территории в деловом районе, в ресторане «Флори». Джонатан заказал стейк и бутылку красного вина.«За независимость!» - поднял он бокал. «За независимость!» - ответил я.
Мы сделали по глотку и принялись за обед. «Эта страна», - сказал он - «странное нечто». «Вот как…» - отозвался я. «Именно так», - продолжил Джонатан - «отчего, скажи мне, люди, ведущие нелегальный бизнес имеют здесь большее влияние, чем кто бы то ни был?». Признаться, вопрос этот заставил меня задуматься.
И так крепко задуматься, что Джонатан, невыдержав, прервал молчание: «Оттого, друг мой, что деньги решают всё».«Не всё» - возразил я. «В том, что касается влияния — всё». «Посмотрим на это сдругой стороны: моя жена не перестанет опускать чайную ложечку в чашку, кладя песок. И сколько денег ей не заплати, влияние их тут будет нулевое».«Я говорю про бизнес, друг мой. А твоя жена – это твоя жена, а не деловой партнёр».«Бизнес, бизнес. Знаешь, Джо, до приезда сюда я и слова такого не знал. И что жить так можно тоже не знал». «Так – это как?»
«А вот так вот: нарушая закон быть уважаемым человеком».«Это ты странно говоришь, приятель. Давно читал о том, что творится на твоей родине?». Это был удар ниже пояса. Не сказать, чтобы я обиделся, ибо обижаться на людей это всё равно, что обижаться на голубя с примитивным разумом, обгадившего тебе шляпу. Джонатан вновь прервал молчание. «Сегодня», - сказал он, наливая по второму бокалу - «мы с тобой два самых уважаемых в городе человека». «За уважение!» - оживился я, подняв бокал.
«А теперь, если ты не возражаешь, мы обсудим дела» - Джонатан поджал губы, всем видом показывая, что он настроен говорить серьёзно. «Обсудим» - поддержал я.
«У меня есть предложение. Очень любопытное предложение. Сегодня вечером в порт приходит «Королева Виктория», на борту которой мой заказ. Я предлагаю тебе толкнуть этот товар на своей территории и 20 процентов с прибыли». «Что за товар?» - спросил я.
«Героин» - коротко ответил Джонатан. Я потянулся за сигаретами, не говоря ни слова, а Джонатан вдруг затараторил о невероятной прибыли, говоря, что даже 20 процентов сделают меня миллионером.А я серьёзно напрягся.
И да развалится мой только сегодня отполированный гроб, если я со старого маразму перепутал свою жизнь с каким-нибудь «Крёстным Отцом». Фильм отличный, согласен, я всегда одобрял выбор дона Вито. Но будь я проклят, если выжил из ума...
В отличие от Джонатана я никогда не считал, что деньги суть высшая ценность. Более того, я скорее был готов переехать в свою старую квартирку и вновь сесть за руль такси, чем подвергать Семью такому риску.
А Джоннатан всё говорил и говорил. О свободной воле, о праве человека самому выбирать, что употреблять, а что нет, о том, что процесс этот неумалимо начнётся, и что если нельзя его предотвратить, то надо возглавить. И о том, что ему нужен, просто необходим мой рынок. Мои два района.
«Мои два района!» - вскричал я про себя. В голове рисовалась картина появления наркоманов там, где и алкоголиков-то было единицы – в моих районах! Я затушил сигарету, чуть наклонился к нему и сказал: «Нет». На лице Джонатана читалось нескрываемое удивление.
После его монолога, логично выстроенного и убедительного, казалось, только безумец мог отказаться. «Постой» - сказал он и начал повторять свой монолог, добавляя повышенные интонации там, где считал нужным, дабы, конечно, переубедить меня. Я выслушал его вновь с каменным лицом и повторил свой ответ.
«Ты сумасшедший, полный псих. Ты понмаешь, что ты будешь не у дел, когда бизнес разовьётся? Понимаешь, что мне нужны твои рынки любой ценой?» Я молчал и думал. По крайней мере, он был честен. Любой ценой, так и сказал.
Это могло означать что угодно. Что однажды ко мне в дом вломится ФБР, или что однажды поток моих мыслей внезапно прервётся, потому что думать вдруг станет нечем – разлетится на куски.
«Мой ответ — нет» - сказал я и вышел, не прощаясь.
Я сидел у себя в кабинете и думал о произошедшем. Через пять минут должны были придти Энцо и Пауло, вызванные мной срочно.
В феврале мы начали продажи «Сливочного эля Крюгера» и имели неплохой профит с этого. Рестораны, лавки и бордели тоже давали солидный доход. Однако, учитывая предполагаемый навар с продажи героина всё это был детский лепет.
Денег никогда не бывает слишком много, если только речь не идёт об инфляции, при которой на кучу баксов можно купить одно яблоко.
Джонатан захочет мой рынок. Рано или поздно и любой ценой. Я мог бы сдерживать какое-то время безнаркотическое гетто из двух районов – но доколе? Первая мысль, пришедшая мне в голову, была, как ни странно, убрать Джонатана. Но её я вскоре отбросил, ибо Джонатан – это лишь функция, а не человек. На его место обязательно появится другой человек.
Рано или поздно. Пауло настаивал на том, чтобы принять предложение и, как он выразился, «возглавить неизбежный процесс наркотизации». На моё удивление Энцо поддержал его. Я отправил их вон из кабинета.
Неужели я единственный человек, думал я, понимающий опасность такого бизнеса? Похоже, все были против моего решения. Доллар, доллар, доллар! Их заботила только нажива.
На следующий день я собрал своих приближённых вновь и растолковал свою позицию, объяснив, почему не хочу ввязываться. "Нас перестанут уважать", сказал я.
Одно дело, когда мы продаём брагу, на этом поднимаемся и фактически легализуемся, сохраняя связи. Другое дело — наркотики! Энцо сказал, что не видит разницы.
Я назвал его идиотом, он обиделся. В конце концов, мне удалось убедить своих товарищей.
Прежде всего, я был потрясён, насколько деньги заставляют людей забывать о том, что они люди. Был потрясён и тем, сколько пришлось предпринять усилий, дабы хоть как-то убедить их. Впрочем, Энцо ещё можно было понять. Он всегда был немного не в себе, когда речь шла о наживе.
Так мы провели 35й год, фактически, занимаясь легальным бизнесом, если не считать борделей.
В тридцать шестом году все районы Джонатана были крайне криминализированы. Наркоманов было не много, но и того хватало для повышения уровня преступности. Участились грабежи. Случались убийства. Нельзя сказать, что до этого был рай на земле, случалось подобное и ранее, но масштабы никак нельзя было сравнить с теми временами, когда в Нью-Фландер пришли наркотики. Разумеется, изменения в социальной жизни коснулись и рабочего района и Маленькой Италии. Употребляли единицы, приобретающие у диллеров в районах Джонатана, но и с ними проблем хватало. Да, город был уже не тот.
Джонатан ещё не раз предлагал сделку, всякий раз повышая мою долю, и всякий раз получая отрицательный ответ. В конце концов, он естественно решил убрать меня.
В тот день я обедал в ресторане у Поуло. Подъехала машина из которой вышли двое с томпсонами. Я как раз сидел в середине зала и доедал спагетти. Грохот автоматных очередей с улицы обрушился на ресторан. Я успел опрокинуть стол и ползком добраться за барную стойку, а оттуда скрыться через кухню.
Я пробежал два квартала, прежде чем понять, что погони нет. Моя жизнь теперь висела на волоске. Я встретился с Энцо и Пауло этим же вечером. И надо сказать, не прочитал большого удивления на их лицах. Похоже, я там был единственный болван, не понимавший, что вечно огороженными районы держать нельзя. Бабло побеждало добро у меня на глазах.
Энцо предложил мне передать дела и покинуть город. Фактически, мне был подписан смертный приговор. И подписали его, сейчас, спустя многие годы, я понимаю, что подписали его, собственно, мои же друзья – Энцо и Пауло: ни пса не знало, где я тогда обедал. Ни пса, кроме этих двух ублюдков.
Сейчас я понимаю, что ещё неплохо отделался.
Мой путь лежал в Канаду. В купе были я, жена, дочка и чемодан, набитый бабками – моя доля, которую выкупил Энцо.
10 сентября 1939 года Канада вступила в войну. В то время у меня было небольшое кафе в Новом Орлеане, и война меня не особо заботила. Сыновей у меня не было, большого влияния я не имел. Газеты, телевидение, средства массовой информации – вот всё, натиск чего мне пришлось испытать, не более.В моём кафе подавали русскую кухню – пельмени, щи, борщ, картофель с отбивными, наливали водку, чай, кофе.
Посетителей было не очень много, но те, кто были – были постоянными, что приносило неплохой доход для достойной жизни. У меня была квартира в том же здании этажом выше. В сорок третьем я выкупил у муниципалитета задний двор и организовал там автомастерскую, что так же повысило доход Семьи. Я приобрёл новый Форд тридцать девятого года, и надо сказать, прослужил он мне вплоть до пятьдесят восьмого.
Что сказать, иногда жизнь идёт своим чередом и не случаются в ней события, достойные упоминания в подобных мемуарах. Разве стоит упоминания прекрасный новый 51 год, в канун которого родился сын? Обывательская жизнь никого не интересует.
Такой вот обывательской жизнью прожил я вплоть до 58го, а после 58 до 2010го. Да и 58, собственно, не более значим в моей жизни, чем рождение сына.
В 2010 я решился и переехал назад на родину. Моя жена давно мертва, и я остался один, словно странник, потерявший всякого спутника и оставшийся лишь со старым ослом, коим было на тот момент моё тело.
Да, да. «Всякая плоть трава и вся красота её – цвет полевой. Засыхает трава, увядает цвет, когда повеет на него дуновение Аллаха.» Именно так однажды процитировал древние писания мой друг, и именно так оно и есть.
Я опечален, но вполне уже смирился с тем, что доживать приходится одному. Быть может, то даже лучше.
Во всяком случае, это лучше, чем оказаться тяжким требовательным бременем для близких. Я рад, что всё ещё сам могу дойти до туалета, и всё ещё нахожусь в уме. По крайней мере, я надеюсь, что в уме. И в твёрдой памяти. Это важно на краю могилы.
Сыну сейчас 64 и он наотрез отказывается переезжать к старику. Он заведует сетью ресторанов в Новом Орлеане и вот-вот планирует уйти на покой, передав семейное дело уже своим сыновьям. Дочь попала под машину в 59м.
Вчера я разговаривал с сыном по телефону. Я сказал ему, что скоро врежу дуба. Он посоветовал мне прекратить молоть чепуху, но я-то знаю…
Гроб сколочен. Я живу в небольшом посёлке городского типа. Из близких здесь у меня только мой пёс. Немецкая овчарка по кличке Рэкс. Моя усадьба никому не перейдёт – кто что забыл из близких в этой стране? Завещание лежит в банке. Здесь откроют библиотеку.
Семья — вот что важно. Действительно важно. Потому что любовь — есть кратчайший путь к пониманию жизни, а только в Семье можно понять любовь. В настоящей Семья, как у меня. И вскоре я покину Семью и этот мир. Но Семья останется. Опыт Семьи и её история — останутся. Возможно, даже эти записи сохранятся, если я не брошу их в камин раньше, чем испущу дух.
Останутся фотокарточки и множество историй, записей.
Память и опыт. Похоже, здесь мы можем обрести бессмертие лишь оставаясь в памяти других людей. Где я буду и как я буду, я не знаю, и знать не могу, однако, надеюсь, что буду. Но если и не буду, то кому тогда о том печалиться?
Последние дни я переслушиваю альбомы некоторых групп, которые один день спасли мне жизнь, вытащив из петли. В частности группы „Ewigheim“ и „Eisregen“.
В тот день я уже было вскарабкался на стул, затянул петлю шее и уже готов был свести счёты с надоевшей за сто пятнадцать лет жизнью, когда вдруг заиграла до боли знакомая музыка, и призывающий сделать шаг голос пропел: „Dann, mein Freund lass den Kopf nicht hängen und häng dich lieber selber auf...“ (“Тогда, друг мой, не вешай голову, а повесься лучше сам.” [Прим. Пер.]) Я разразился самым зловещим хохотом из тех, что издавал и слышал в жизни. Мне вновь, уже в который раз удалось вырваться из цепких лап депрессии, связанной, как и всегда в этот день, с поминовением моей любимой дочери. Я вновь перехитрил смерть, вспомнив всю злую иронию, заложенную в текстах этих замечательных групп.
То звонил мой сын, а песня „Schneuz den Kasper“ (“Высморкайся” [Прим. Пер.]) стояла как сигнал вызова.
Я продолжаю коптить небо и делать зарядку по утрам. Ещё немного осталось. Эту ночь я провёл, лежа в собственном гробу, слушая «Эвигхайм». „In einem doch seid ganz gewiss: folgt einst die Nacht, kein Morgen...“ («В одном же будьте совершенно уверены: сперва следует ночь, не утро...» [Прим. Пер.]) Сон не идёт. Я знаю, когда он придёт, утра не настанет.
ENDE GUT, ALLES GUT.